ударами палкой, если мне вздумается ослушаться вас? "
     Офицер посмотрел на меня с удивлением и сказал:
     "Что вам нужно от меня, сударь? Я вас не знаю".
     "Я тот молоденький аббат, - ответил я, - который читает жития святых  и
переводит "Юдифь" стихами".
     "Ах да! Припоминаю, - сказал офицер, насмешливо улыбаясь.  - Что же вам
угодно? "
     "Мне угодно, чтобы вы удосужились пойти прогуляться со мной".
     "Завтра утром,  если вы непременно этого хотите, и притом  с величайшим
удовольствием".
     "Нет, не завтра утром, а сейчас же".
     "Если вы непременно требуете... "
     "Да, требую".
     "В таком случае - пойдемте... Сударыни,  - обратился он к  дамам, -  не
беспокойтесь: я  только убью этого господина, вернусь и  спою  вам последний
куплет".
     Мы вышли. Я привел его на улицу Пайен, на то самое место, где ровно год
назад, в этот самый час, он  сказал мне любезные слова, о которых я  говорил
вам. Была прекрасная лунная ночь. Мы обнажили шпаги, и при первом  же выпаде
я убил его на месте...
     - Черт возьми! - произнес д'Артаньян.
     -  Так  как  дамы  не дождались возвращения своего  певца,  - продолжал
Арамис,  - и так как  он  был найден на улице Пайен проткнутый ударом шпаги,
все  поняли, что  это дело  моих рук,  и происшествие наделало  много  шуму.
Вследствие этого  я вынужден был на некоторое  время  отказаться от  сутаны.
Атос,  с  которым я  познакомился  в ту пору,  и Портос,  научивший меня,  в
дополнение к урокам фехтования,  кое-каким  славным приемам,  уговорили меня
обратиться с просьбой  о мушкетерском плаще. Король  очень любил моего отца,
убитого при  осаде Арраса (*48), и  мне был пожалован  этот плащ... Вы  сами
понимаете, что сейчас для меня наступило время вернуться в лоно церкви.
     - А почему именно сейчас, а не раньше и но позже?  Что произошло с вами
и что внушает вам такие недобрые мысли?
     - Эта рана, милый д'Артаньян, явилась для меня предостережением свыше.
     - Эта рана?  Что за вздор! Она почти зажила, и я убежден, что сейчас вы
больше страдаете не от этой раны.
     - От какой же? - спросил, краснея, Арамис.
     - У  вас сердечная рана, Арамис, более мучительная, более кровавая рана
- рана, которую нанесла женщина.
     Взгляд Арамиса невольно заблистал.
     -  Полноте,  - сказал он,  скрывая волнение под маской  небрежности,  -
стоит  ли  говорить  об  этих  вещах!  Чтобы  я стал  страдать  от  любовных
огорчений?  Vanitas  vanitatum!  (Суета  сует! (лат.))  Что же я, по-вашему,
сошел с ума? И из-за  кого же? Из-за какой-нибудь гризетки или горничной, за
которой я волочился, когда был в гарнизоне... Какая гадость!
     - Простите, милый Арамис, но мне казалось, что вы метили выше.
     -  Выше!  А кто  я  такой,  чтобы  иметь  подобное  честолюбие?  Бедный
мушкетер,  нищий  и  незаметный,  человек, который ненавидит  зависимость  и
чувствует себя в свете не на своем месте!
     - Арамис, Арамис! - вскричал д'Артаньян, недоверчиво глядя на друга.
     - Прах есмь и возвращаюсь в прах. Жизнь  полна унижений  и горестей,  -
продолжал Арамис, мрачнея. -  Все нити, привязывающие ее к счастью,  одна за
другой рвутся  в  руке  человека,  и  прежде  всего  нити  золотые. О  милый
д'Артаньян, -  сказал Арамис с легкой горечью  в  голосе, - послушайте меня:
скрывайте свои раны, когда они у вас будут! Молчание - это последняя радость
несчастных; не  выдавайте  никому  своей скорби. Любопытные пьют наши слезы,
как мухи пьют кровь раненой лани.
     - Увы,  милый  Арамис, -  сказал  д'Артаньян,  в  свою очередь испуская
глубокий вздох, - ведь вы рассказываете мне мою собственную историю...
     - Как!
     - Да!  У меня  только что похитили  женщину, которую я  любил,  которую
обожал. Я не знаю, где она, куда ее увезли: быть может  - она в тюрьме, быть
может - она мертва.
     - Но у вас есть хоть то утешение, что она покинула вас  против воли, вы
знаете, что если от нее нет  известий, то это потому, что ей запрещена связь
с вами, тогда как...
     - Тогда как?..
     - Нет, ничего, - сказал Арамис. - Ничего...
     - Итак, вы навсегда отказываетесь от  мира, это  решено  окончательно и
бесповоротно?
     - Навсегда. Сегодня вы еще  мой  друг, завтра вы  будете лишь призраком
или  совсем  перестанете существовать  для меня. Мир - это  склеп,  и ничего
больше.
     - Черт возьми! Как грустно все, что вы говорите!
     - Что делать! Мое призвание влечет меня, оно уносит меня ввысь.
     Д'Артаньян улыбнулся и ничего не ответил.
     - И тем не менее, -  продолжал  Арамис,  -  пока  я еще на  земле,  мне
хотелось бы поговорить с вами о вас, о наших друзьях.
     - А мне, - ответил д'Артаньян, -  хотелось бы  поговорить  с вами о вас
самих, но вы уже  так  далеки от  всего.  Любовь  вызывает  у вас презрение,
друзья для вас призраки, мир - склеп...
     - Увы! В этом вы убедитесь сами, - сказал со вздохом Арамис.
     - Итак, оставим этот разговор и давайте сожжем письмо, которое, по всей
вероятности, сообщает вам о новой измене вашей гризетки или горничной.
     - Какое письмо? - с живостью спросил Арамис.
     - Письмо, которое пришло к вам в ваше отсутствие и которое мне передали
для вас.
     - От кого же оно?
     -  Не  знаю.  От  какой-нибудь   заплаканной  служанки  или  безутешной
гризетки... быть может,  от горничной  госпожи де  Шеврез, которой  пришлось
вернуться  в Тур вместе со своей госпожой и которая для пущей важности взяла
надушенную бумагу и запечатала свое письмо печатью с герцогской короной.
     - Что такое вы говорите?
     - Подумать только! Кажется, я потерял  его... -  лукаво сказал  молодой
человек, делая вид, что ищет письмо. - Счастье еще, что мир - это склеп, что
люди, а следовательно,  и  женщины  -  призраки и что  любовь  - чувство,  о
котором вы говорите: "Какая гадость!"
     - Ах, д'Артаньян, д'Артаньян, - вскричал Арамис, - ты убиваешь меня!
     - Наконец-то, вот оно! - сказал д'Артаньян.
     И он вынул из кармана письмо.
     Арамис  вскочил, схватил  письмо, прочитал  или, вернее, проглотил его;
его лицо сияло.