- Конечно, - ответил Арамис, наслаждаясь беседой, - но это очень тонко.
     - Персты!  - повторил иезуит.  -  Святой  Петр  благословляет перстами.
Следовательно, и папа тоже благословляет перстами. Сколькими же перстами  он
благословляет? Тремя: во имя отца, сына и святого духа.
     Все перекрестились; д'Артаньян счел нужным последовать общему примеру.
     - Папа  -  наместник святого Петра и воплощает в себе три  божественные
способности;  остальные,  ordines inferiores (Низшие  чины  (лат.)) духовной
иерархии,  благословляют именем святых архангелов и ангелов. Самые же низшие
церковнослужители, как, например,  наши  дьяконы и  ризничие,  благословляют
кропилами, изображающими  бесконечное число благословляющих перстов.  Такова
тема в упрощенном виде. Argumentum omni denudatum ornamento (Доказательство,
лишенное  всякого украшения (лат.)).  Я сделал бы из нее два таких тома, как
этот, - добавил иезуит.
     И в порыве  вдохновения он хлопнул ладонью по  фолианту святого  Иоанна
Златоуста, под тяжестью которого прогибался стол.
     Д'Артаньян содрогнулся.
     - Разумеется, - начал Арамис, - я отдаю должное красотам такой темы, но
в  то же время сознаюсь, что считаю ее непосильной.  Я  выбрал другой текст.
Скажите, милый д'Артаньян,  нравится ли он вам: "Non inutile est  desiderium
in  oblatione",  то  есть:  "Некоторое  сожаление  приличествует  тому,  кто
приносит жертву господу".
     - Остановитесь! - вскричал  иезуит. - Остановитесь, этот текст граничит
с ересью! Почти такое же положение имеется в "Augustinus",  книге  ересиарха
Янсения  (*43),  которая  рано  или  поздно  будет  сожжена  рукой   палача.
Берегитесь, мой юный друг, вы близки к лжеучению! Вы погубите себя, мой юный
друг!
     - Во погубите себя, - повторил кюре, скорбно качая головой.
     - Вы затронули тот пресловутый вопрос о свободе воли,  который является
дьявольским   соблазном.  Вы   вплотную  подошли  к  ереси   пелагианцев   и
полупелагианцев (*44).
     -  Однако, преподобный отец... - начал было Арамис, слегка ошеломленный
градом сыпавшихся на него аргументов.
     - Как вы докажете, - прервал его иезуит, - что должно сожалеть  о мире,
когда приносишь себя в  жертву господу? Выслушайте  такую дилемму:  бог есть
бог, а мир есть  дьявол. Сожалеть о мире - значит сожалеть о дьяволе; таково
мое заключение.
     - А также и мое, - сказал кюре.
     - Помилосердствуйте! - опять заговорил Арамис.
     -  Desideras  diabolum  (Сожалеешь  о  дьяволе (лат.)),  несчастный!  -
вскричал иезуит.
     - Он  сожалеет о дьяволе! О  мой юный друг,  не  сожалейте  о  дьяволе,
умоляю вас об этом! - простонал кюре.
     Д'Артаньян чувствовал, что  тупеет; ему  казалось, что он  находится  в
доме для  умалишенных и что сейчас  он тоже сойдет с ума,  как уже сошли те,
которые находились перед ним. Но он вынужден был молчать, так как совершенно
не понимал, о чем идет речь.
     - Однако  выслушайте же меня, - сказал Арамис вежливо, но  уже с легким
оттенком  раздражения. -  Я не  говорю,  что  сожалею.  Нет,  я  никогда  не
произнесу этих слов, ибо они не соответствуют духу истинной веры...
     Иезуит возвел руки к небу, и кюре сделал то же.
     -  Но согласитесь, по крайней мере, что не подобает  приносить в жертву
господу то, чем вы окончательно пресытились. Скажите, д'Артаньян, разве я не
прав?
     - Разумеется, правы, черт побери! - вскричал д'Артаньян.
     Кюре и иезуит подскочили на стульях.
     - Вот моя  отправная точка -  это  силлогизм: мир не лишен прелести;  я
покидаю  мир  -  следовательно, приношу  жертву;  в  Писании же положительно
сказано: "Принесите жертву господу".
     - Это верно, - сказали противники.
     - И потом...  - продолжал Арамис, пощипывая  ухо, чтобы оно покраснело,
как прежде поднимал руки, чтобы они побелели, - и потом, я написал рондо  на
эту  тему.  Я показал  его  в  прошлом году господину Вуатюру (*45),  и этот
великий человек наговорил мне множество похвал.
     - Рондо! - презрительно произнес иезуит.
     - Рондо! - машинально повторил кюре.
     - Прочитайте, прочитайте нам его! - вскричал  д'Артаньян. - Это немного
развлечет нас.
     - Нет,  ведь  оно религиозного  содержания,  - ответил  Арамис,  -  это
богословие в стихах.
     - Что за дьявольщина! - сказал д'Артаньян.
     - Вот оно, - сказал Арамис с видом самым скромным, не лишенным, однако,
легкого оттенка лицемерия.

     Ты, что скорбишь, оплакивая грезы,
     И что влачишь безрадостный удел,
     Твоей тоске положится предел,
     Когда творцу свои отдашь ты слезы,
     Ты, что скорбишь (Здесь и далее стихи переведены М.Л. Лозинским).

     Д'Артаньян и кюре были  в полном  восторге. Иезуит  упорствовал в своем
мнении:
     - Остерегайтесь  мирского духа в богословском слоге. Что говорит святой
Августин?  Severus sit clericorum  sermo  (Речь  клириков  да  будет  сурова
(лат.)).
     - Да, чтобы проповедь была понятна! - сказал кюре.
     -  Итак...  - поспешил  вмешаться  иезуит,  видя,  что  его  приспешник
заблудился, - итак, ваша диссертация понравится дамам, и  это все. Она будет
иметь  такой же успех,  как  какая-нибудь защитительная речь господина Патрю
(*46).
     - Дай-то бог! - с увлечением вскричал Арамис.
     -  Вот  видите!  - воскликнул иезуит.  - Мир еще громко говорит в  вас,
говорит altissima voce (Самым громким  голосом  (лат.)). Вы еще мирянин, мой
юный друг, и я трепещу: благодать может не оказать своего действия.
     - Успокойтесь, преподобный отец, я отвечаю за себя.
     - Мирская самонадеянность.
     - Я знаю себя, отец мой, мое решение непоколебимо.
     - Итак, вы упорно хотите продолжать работу над этой темой?
     - Я чувствую  себя призванным рассмотреть  именно ее и никакую  другую.
Поэтому  я  продолжу  работу и надеюсь, что завтра  вы  будете удовлетворены
поправками, которые я внесу согласно вашим указаниям.
     - Работайте не спеша, - сказал кюре. -  Мы оставляем вас в великолепном