- Совет хорош, сударь, и завтра я поеду.
     - Завтра! А почему не сегодня же вечером?
     - Сегодня меня задерживает в Париже неотложное дело.
     - Ах, юноша,  юноша!  Какое-нибудь мимолетное увлечение? Повторяю  вам,
берегитесь:  женщина погубила  всех  нас  в прошлом,  погубит  и в  будущем.
Послушайтесь меня, поезжайте сегодня же вечером.
     - Сударь, это невозможно.
     - Вы, стало быть, дали слово?
     - Да, сударь.
     - Ну, это  другое дело. Но обещайте  мне, что если сегодня ночью вас не
убьют, то завтра вы уедете.
     - Обещаю.
     - Не нужно ли вам денег?
     - У меня еще есть пятьдесят пистолей. Полагаю, что этого мне хватит.
     - А у ваших спутников?
     - Думаю, что у  них должны  быть деньги.  Когда мы выехали из Парижа, у
каждого из нас было в кармане по семидесяти пяти пистолей.
     - Увижу ли я вас до вашего отъезда?
     - Думаю, что нет, сударь, разве только будет что-нибудь новое.
     - В таком случае, - счастливого пути.
     - Благодарю вас, сударь.
     И  Д'Артаньян  простился  с г-ном  де  Тревилем,  более  чем когда-либо
растроганный его отеческой заботой о мушкетерах.
     Он по очереди  обошел квартиры Атоса, Портоса и Арамиса. Ни один из них
не возвратился.  Их слуги также отсутствовали,  и ни  о тех, ни  о других не
было никаких известий.
     Д'Артаньян осведомился бы о молодых людях у их любовниц,  но он не знал
ни любовницы Портоса, ни любовницы Арамиса,  а что касается Атоса, то у него
любовницы не было.
     Проходя мимо гвардейских  казарм, он заглянул  в конюшню, три лошади из
четырех были уже доставлены. Повергнутый  в изумление, Планше как раз чистил
их скребницей, и две из них были уже готовы.
     - Ах, сударь, - сказал Планше, увидев д'Артаньяна, - как я рад, что вас
вижу!
     - А что такое, Планше? - спросил молодой человек.
     - Доверяете вы господину Бонасье, нашему хозяину?
     - Я? Ничуть не бывало.
     - Вот это хорошо, сударь.
     - Но почему ты спрашиваешь об этом?
     - Потому что, когда вы разговаривали с ним, я наблюдал за вами, хотя  и
не слышал ваших слов,  и знаете  что, сударь: он два или три раза менялся  в
лице.
     - Да ну?
     -  Вы  этого не  заметили,  сударь, потому  что были  заняты  мыслями о
полученном письме. Я  же, напротив, был встревожен странным способом,  каким
это  письмо  попало  к  нам  в дом,  и ни на  минуту  не  спускал глаз с его
физиономии.
     - И какой же она тебе показалась?
     - Физиономией предателя.
     - Неужели?
     - К  тому же,  как  только вы, сударь,  простились с ним и  скрылись за
углом,  Бонасье  схватил  шляпу,   запер   дверь  и   побежал   по  улице  в
противоположную сторону.
     -  В  самом  деле,  Планше,  ты  прав:  все  это   кажется  мне  весьма
подозрительным. Но будь спокоен: мы не заплатим  ему за квартиру до тех пор,
пока все не объяснится самым решительным образом.
     - Вы все шутите, сударь, но погодите - и увидите сами.
     - Что делать, Планше, чему быть, того не миновать!
     - Так вы не отменяете своей вечерней прогулки, сударь?
     - Напротив, Планше, чем больше я буду сердиться на Бонасье, тем охотнее
пойду на свидание, назначенное мне в том письме, которое так тебя беспокоит.
     - Ну, сударь, если ваше решение...
     - ...непоколебимо, друг  мой. Итак, в девять часов будь наготове здесь,
в казарме. Я зайду за тобой.
     Видя, что  никакой  надежды  убедить хозяина отказаться от  задуманного
предприятия  больше нет, Планше глубоко вздохнул  и принялся  чистить третью
лошадь.
     Что  касается  д'Артаньяна  -  в  сущности  говоря, весьма  осторожного
молодого  человека, - то он,  вместо того чтобы воротиться домой, отправился
обедать к тому самому гасконскому священнику, который в трудную для четверых
друзей минуту угостил их завтраком с шоколадом.



XXIV. ПАВИЛЬОН

     В девять часов Д'Артаньян  был  у гвардейских  казарм и нашел  Планше в
полной готовности. Четвертая лошадь уже прибыла.
     Планше был вооружен своим мушкетом и пистолетом.
     У д'Артаньяна была шпага и за поясом два пистолета. Они сели на лошадей
и  бесшумно   отъехали.   Было  совершенно  темно,  и  их   отъезд   остался
незамеченным. Планше  ехал  сзади, на  расстоянии  десяти  шагов  от  своего
господина.
     Д'Артаньян   миновал  набережные,   выехал  через  ворота  Конферанс  и
направился  по дороге, ведущей в Сен-Клу, которая в те времена  была гораздо
красивее, чем теперь.
     Пока  они  находились в  городе, Планше почтительно соблюдал дистанцию,
которую  сам для себя установил, но, по мере того  как  дорога делалась  все
более  безлюдной  и   более  темной,  он  постепенно  приближался  к  своему
господину, так что  при въезде в Булонский лес естественным образом оказался
рядом с молодым человеком. Мы  не  станем скрывать, что покачивание  высоких
деревьев и отблеск луны  в темной  чаще вызывали  у Планше живейшую тревогу.
Д'Артаньян заметил, что с его слугой творится что-то неладное.
     - Ну-с, господин Планше, что это с вами? - спросил он.
     - Не находите ли вы, сударь, что леса похожи на церкви?
     - Чем же это, Планше?
     - Да тем, что и тут и там не смеешь говорить громко.
     - Почему же ты не смеешь говорить громко, Планше? Потому что боишься?
     - Да, сударь, боюсь, что кто-нибудь нас услышит.
     - Что  кто-нибудь  нас  услышит! Но ведь в нашем разговоре  нет  ничего
безнравственного,  милейший  Планше,  и  никто  не  нашел бы  в  нем  ничего