были вы, заподозрив королеву.
     - Мне сделать первый шаг! - воскликнул король. - Ни за что!
     - Ваше величество, умоляю вас!
     - Да, кроме того, как найти подходящий повод?
     - Сделав что-нибудь, что могло бы доставить ей удовольствие.
     - Что же именно?
     -  Дайте бал. Вы  знаете, как королева любит танцы. Ручаюсь вам, что ее
гнев не устоит перед таким проявлением внимания.
     -  Господин кардинал,  ведь вам известно, что  я  не любитель  светских
развлечений.
     - Раз она  знает, какое отвращение вы  питаете к таким забавам, она тем
более будет  вам благодарна. Да к  тому же ей представится  случай приколоть
прекрасные алмазные подвески, которые вы ей недавно поднесли ко дню рождения
и с которыми она еще нигде не успела появиться.
     -  Увидим, господин кардинал,  увидим, - проговорил король, наслаждаясь
сознанием,  что  королева  оказалась  виновной  в   преступлении,  мало  его
беспокоившем,  и невинной в  том,  чего он больше  всего опасался, и поэтому
готовый  помириться  с  ней.  -  Увидим.  Но,  клянусь  честью,  вы  слишком
снисходительны.
     -  Ваше  величество,  -  ответил  кардинал,  -  предоставьте  строгость
министрам. Снисходительность - добродетели королей;  прибегните к ней, и  вы
увидите, что это пойдет на пользу.
     Вслед за этим, услышав, что часы пробили одиннадцать, кардинал с низким
поклоном попросил разрешения  удалиться  и простился с королем,  умоляя  его
помириться с королевой.
     Анна  Австрийская, ожидавшая  упреков  после того, как  у нее  отобрали
письмо,  крайне  удивилась,  заметив на  следующий день, что  король  делает
попытки к  примирению.  В первые  минуты  она  была  готова  отвергнуть  их:
гордость женщины и достоинство королевы были так  глубоко уязвлены, что  она
не могла сразу забыть обиду. Но, поддавшись уговорам своих придворных дам, в
конце  концов  она  постаралась  сделать  вид,  будто  начинает  забывать  о
случившемся.  Король,  воспользовавшись этой переменой, сообщил  ей,  что  в
самом ближайшем будущем предполагает дать большой бал.
     Бал  представлял собой такую редкость  для несчастной Анны Австрийской,
что при  этом известии, как  и  предполагал  кардинал, последний  след обиды
исчез -  если  не из  сердца  ее, то с  лица.  Она спросила,  на какой  день
назначено празднество, но король ответил, что на этот счет  еще  нужно будет
сговориться с кардиналом.
     И  в самом деле, король каждый день спрашивал  кардинала,  когда  будет
устроено  это празднество, и каждый день кардинал под каким-нибудь предлогом
отказывался твердо назвать число.
     Прошла неделя.
     На восьмой день  после описанных  нами событий кардинал получил письмо,
отправленное  из Лондона  и содержавшее  только следующие строки: "Я достала
их.  Не могу  выехать из Лондона, потому что у меня не хватит денег. Вышлите
мне пятьсот пистолей, и, получив  их,  я через четыре  или  пять дней буду в
Париже".
     В тот самый день, когда кардинал получил это письмо, король обратился к
нему с обычным вопросом.
     Ришелье посчитал по пальцам и мысленно сказал себе:
     "Она  пишет,  что приедет через  четыре или пять дней  после  получения
денег. Дней пять пройдет, пока деньги  прибудут в Лондон, и дней пять - пока
она  приедет  сюда. Всего,  значит,  десять  дней.  Нужно  принять в  расчет
противный  ветер,  всякие досадные случайности  и  недомогания. Предположим,
двенадцать дней... "
     - Ну как же, герцог, вы рассчитали? - спросил король.
     - Да, ваше  величество.  Сегодня  у  нас двадцатое сентября.  Городские
старшины  устраивают   третьего  октября   празднество.   Все   складывается
великолепно. Никто не подумает, что вы идете на уступки королеве.
     Помолчав, кардинал добавил:
     -  Не  забудьте, кстати, накануне  праздника  сказать королеве,  что вы
желали бы видеть, к лицу ли ей алмазные подвески.



XVII. СУПРУГИ БОНАСЬЕ

     Кардинал  уже  вторично в  разговоре  с  королем упоминал  об  алмазных
подвесках. Людовика XIII  поразила такая настойчивость, и он  решил, что  за
этим советом кроется тайна.
     Он не  раз  чувствовал  себя обиженным по  той причине,  что  кардинал,
имевший превосходную полицию - хотя она и не достигала совершенства полиции,
современной нам, - оказывался лучше осведомленным о  семейных делах  короля,
чем  сам  король. На этот раз король решил, что беседа с  Анной  Австрийской
должна  пролить свет на какое-то обстоятельство, непонятное ему. Он надеялся
затем  вернуться  к  кардиналу,  проникнув  в  какие-то тайны, известные или
неизвестные его преосвященству. И  в том  и в другом случае это должно  было
поднять престиж короля в глазах его министра.
     Людовик XIII  пошел к королеве и, по своему обыкновению, начал разговор
с угроз, относившихся к ее приближенным. Анна  Австрийская слушала,  опустив
голову, давая излиться потоку, в надежде, что должен же наступить конец.  Но
не  этого желал  король.  Король  желал  ссоры, в  пылу  которой должен  был
пролиться свет - безразлично какой. Он  был убежден,  что  у  кардинала есть
какая-то  затаенная  мысль  и  что  он готовит  ему  одну  из  тех  страшных
неожиданностей, непревзойденным  мастером  которых  он был.  Его настойчивые
обвинения привели его к желанной цели.
     -  Ваше  величество, -  воскликнула  Анна  Австрийская,  выведенная  из
терпения смутными намеками, - почему вы не скажете прямо, что у вас на душе?
Что  я  сделала?  Какое преступление совершила?  Не может быть,  чтобы  ваше
величество поднимали весь этот шум из-за письма, написанного мною брату.
     Король  не  нашелся сразу,  что  ответить  на такой  прямой вопрос.  Он
подумал, что сейчас самое время сказать  те слова,  которые должны были быть
оказаны только накануне празднества.
     - Сударыня,  -  проговорил он  с  важностью,  -  в  ближайшие дни будет
устроен бал  в ратуше. Я считаю  необходимым, чтобы  вы, из уважения к нашим
славным старшинам, появились на этом балу в парадном платье  и  непременно с
алмазными подвесками, которые я подарил вам ко дню рождения. Вот мой ответ.
     Ответ этот  был ужасен. Анна Австрийская подумала, что  королю известно
все и что он только по настоянию кардинала был скрытен всю эту неделю. Такая
скрытность, впрочем, была в  характере короля. Королева страшно побледнела и
оперлась  о маленький  столик  своей  прелестной  рукой,  сейчас  казавшейся