- Это скорее  дело вашего  величества, чем мое, - сказал кардинал.  - Я
настаиваю на виновности этого Атоса.
     - А я отрицаю ее! - воскликнул де  Тревиль.  - Но у его величества есть
судьи, и судьи разберутся.
     -  Совершенно верно, - сказал король. - Предоставим это дело судьям. Им
судить, они и рассудят.
     -  Печально  все  же,  -  вновь  заговорил  де  Тревиль, - что в  такое
злосчастное  время,   как  наше,  самая  чистая  жизнь,  самая   неоспоримая
добродетель не  может оградить  человека от позора и преследований. И армия,
смею вас заверить, не  очень-то будет довольна тем, что становится предметом
жестоких преследований по поводу каких-то полицейских историй.
     Слова были неосторожны. Но Тревиль бросил их, зная  им  цену. Он  хотел
вызвать взрыв, а взрыв сопровождается пламенем, которое освещает все кругом.
     -  Полицейские  истории!  -  вскричал  король, ухватившись за  слова де
Тревиля. -  Полицейские истории!  Какое понятие  вы  имеете обо  всем  этом,
сударь?  Займитесь вашими мушкетерами и не  сбивайте меня с толку! Послушать
вас, так можно  подумать, что  стоит арестовать мушкетера - и  Франция уже в
опасности. Сколько шуму из-за  какого-то мушкетера! Я прикажу  арестовать их
целый десяток, черт возьми! Сотню! Всю роту! И никому не позволю пикнуть!
     - Если мушкетеры подозрительны вашему величеству,  значит, они виновны,
-  сказал  де Тревиль.  -  Поэтому я готов, ваше величество, отдать вам  мою
шпагу. Ибо, обвинив моих солдат, господин  кардинал, не  сомневаюсь, в конце
концов возведет обвинение и против меня. Поэтому лучше будет, если я признаю
себя арестованным вместе с господином Атосом, с которым это уже произошло, и
с господином д'Артаньяном,  с  которым  это,  вероятно, в  ближайшем будущем
произойдет.
     - Гасконский упрямец, замолчите вы наконец! - сказал король.
     - Ваше величество, - ответил  де Тревиль, ничуть не  понижая  голоса, -
пусть вернут мне моего мушкетера или пусть его судят.
     - Его будут судить, - сказал кардинал.
     -  Если  так - тем лучше. Прошу, в таком  случае,  у  вашего величества
разрешения защищать его.
     Король побоялся вспышки.
     - Если  бы  у его преосвященства, - сказал он, - не было причин личного
свойства...
     Кардинал понял, к чему клонит король, и предупредил его.
     - Прошу прощения,  - проговорил он, -  но, если ваше величество считает
меня пристрастным, я отказываюсь от участия в суде.
     - Вот что, - сказал  король, - поклянитесь именем моего отца, что  Атос
находился у вас, когда происходили эти события, и не принимал в них участия.
     -  Клянусь вашим  славным  отцом  и  вами,  которого я люблю  и почитаю
превыше всего на свете!
     - Подумайте, ваше  величество, - произнес кардинал. - Если мы освободим
заключенного, то уж никогда не узнаем истины.
     - Господин Атос всегда окажется на  месте и будет готов дать ответ, как
только господа судейские сочтут нужным допросить его, - сказал де Тревиль. -
Он никуда не скроется, господин кардинал, будьте покойны. Ответственность за
него я принимаю на себя.
     - И в самом деле, он не убежит, - согласился король. - Его всегда можно
будет найти,  как  сказал  господин де Тревиль.  Кроме  того, -  добавил он,
понизив голос и умоляюще взглянув на  кардинала, -  не будем  вызывать у них
беспокойства, это лучшая политика.
     Эта политика Людовика XIII заставила Ришелье улыбнуться.
     - Приказывайте, ваше величество. Вы имеете право помилования.
     - Помилование  может  быть применено только  к  виновным, -  сказал  де
Тревиль, желавший, чтобы последнее слово осталось за ним. - А  мой  мушкетер
невиновен. Поэтому ваше величество окажете ему не милость, а справедливость.
     - Он в Фор-Левеке? - спросил король.
     -  Да, ваше  величество,  и  в одиночной камере,  без права  сношения с
внешним миром, как последний преступник.
     - Черт возьми! - пробормотал король. - Что же нужно сделать?
     - Подписать  приказ об освобождении,  и все  будет  кончено,  -  сказал
кардинал. - Я такого же мнения, как ваше величество, и считаю поручительство
господина де Тревиля более чем достаточным.
     Тревиль  поклонился,  преисполненный  радости,  к которой примешивалась
тревога.  Этой  неожиданной  уступчивости   он   предпочел   бы  настойчивое
сопротивление со стороны кардинала.
     Король  подписал   приказ  об  освобождении,   и  де  Тревиль  поспешил
удалиться, унося его с собой.
     В  ту минуту,  когда  он уже выходил, кардинал, приветливо  улыбнувшись
ему, обратился к королю:
     -  Какое  единодушие  между  начальником  и  солдатами  царит  у  ваших
мушкетеров,  ваше величество! Это весьма полезно для службы и  делает  честь
всей роте.
     "Можно не сомневаться, что он в самом ближайшем будущем сыграет со мной
какую-нибудь скверную шутку, - подумал де  Тревиль.  -  Никогда не угадаешь,
что у него на уме. Но  нужно спешить. Король в любую минуту  может  изменить
свое  решение, а засадить снова в Бастилию или  в Фор-Левек человека, только
что оттуда  выпущенного,  в конце концов сложнее, чем оставить в  заключении
узника, уже сидящего там".
     Господин де Тревиль с торжеством вступил в Фор-Левек и освободил Атоса,
неизменно сохранявшего вид спокойного безразличия.
     При первой же встрече с д'Артаньяном де Тревиль сказал ему:
     - На этот  раз вам повезло. С вами  рассчитались за ранение де Жюссака.
Неоплаченным остается еще поражение Бернажу. Будьте настороже.
     Де  Тревиль  был прав, не  доверяя кардиналу  и считая, что не все  еще
кончено.  Не  успел  капитан  мушкетеров закрыть  за собой  дверь,  как  его
преосвященство повернулся к королю.
     - Теперь, когда мы  остались наедине, - сказал он, - если угодно вашему
величеству, поговорим  о важных  вещах.  Ваше  величество!  Герцог  Бекингэм
провел пять дней в Париже и отбыл только сегодня утром.



XVI. О ТОМ,  КАК КАНЦЛЕР СЕГЬЕ...

     О ТОМ,  КАК КАНЦЛЕР СЕГЬЕ (*34) НЕ МОГ НАЙТИ КОЛОКОЛ,  ЧТОБЫ  УДАРИТЬ В
НЕГО, ПО СВОЕМУ ОБЫКНОВЕНИЮ

     Трудно даже представить себе,  какое впечатление эти слова произвели на
Людовика XIII. Он вспыхнул, но тут же краска сбежала с  его лица. И кардинал