Но  постепенно,  оглядываясь  кругом  и  не  видя  никаких   предметов,
угрожающих его жизни,  ничего,  представляющего опасность,  видя, что  стены
покрыты  мягкой  кордовской   кожей,  красные   тяжелые   шелковые  портьеры
подхвачены  золотыми шнурами,  а банкетка, на которой  он сидел,  достаточно
мягка  и удобна, он понял,  что страх  его  напрасен, и  начал  поворачивать
голову вправо и влево и то поднимать ее, то опускать.
     Эти  движения, которым никто  не препятствовал, придали  ему  некоторую
храбрость, и он рискнул согнуть  сначала одну  ногу, затем  другую.  В конце
концов,  опершись  руками  о сиденье  диванчика,  он  слегка  приподнялся  и
оказался на ногах.
     В эту минуту какой-то офицер представительного вида приподнял портьеру,
продолжая  говорить  с  кем-то  находившимся в  соседней  комнате. Затем  он
обернулся к арестованному.
     - Это вы Бонасье? - спросил он.
     -  Да,  господин офицер,  - пробормотал  галантерейщик, чуть  живой  от
страха. - Это я, к вашим услугам.
     - Войдите, - сказал офицер.
     Он   отодвинулся,  пропуская   арестованного.  Бонасье   беспрекословно
повиновался и вошел в комнату, где его, по-видимому, ожидали.
     Это был просторный  кабинет,  стены которого были увешаны  разного рода
оружием; ни  один звук  не доносился сюда  извне.  Хотя был всего лишь конец
сентября, в камине уже горел огонь. Всю середину комнаты занимал  квадратный
стол  с книгами и бумагами, поверх которых лежала развернутая огромная карта
города Ла-Рошели.
     У камина стоял  человек  среднего  роста, гордый, надменный,  с широким
лбом  и пронзительным  взглядом.  Худощавое лицо  его  еще  больше  удлиняла
остроконечная бородка,  над которой закручивались  усы.  Этому человеку было
едва ли более тридцати шести - тридцати семи лет, но в волосах и бородке ужо
мелькала седина. Хотя при нем не было шпаги, все же он  походил на военного,
а легкая пыль на его сапогах указывала, что он в этот день ездил верхом.
     Человек этот был Арман-Жан дю Плесси, кардинал  де  Ришелье,  не такой,
каким принято у нас изображать его, то есть не  согбенный старец, страдающий
от  тяжкой болезни, расслабленный, с угасшим голосом, погруженный в глубокое
кресло, словно  в преждевременную  могилу, живущий только силой своего ума и
поддерживающий борьбу с Европой одним напряжением мысли, а такой, каким он в
действительности был  в те  годы:  ловкий и  любезный кавалер,  уже  и тогда
слабый телом, но поддерживаемый неукротимой силой  духа, сделавшего  из него
одного из самых замечательных людей своего времени. Оказав поддержку герцогу
Невэрскому  в его  мантуанских владениях,  захватив  Ним, Кастр и  Юзэс,  он
готовился изгнать англичан с острова Рэ и приступить к осаде Ла-Рошели.
     Ничто,  таким образом, на первый взгляд не обличало в нем  кардинала, и
человеку,  не  знавшему его в лицо,  невозможно было  догадаться, кто  стоит
перед ним.
     Злополучный  галантерейщик остановился  в  дверях,  а взгляд  человека,
только что описанного нами, впился в него, словно желая проникнуть в глубину
его прошлого.
     - Это тот самый Бонасье? - спросил он после некоторого молчания.
     - Да, ваша светлость, - ответил офицер.
     - Хорошо. Подайте мне его бумаги и оставьте нас.
     Офицер взял со стола  требуемые бумаги, подал их и, низко поклонившись,
вышел.
     Бонасье  в  этих  бумагах  узнал  протоколы  его допросов  в  Бастилии.
Человек,  стоявший  у камина, время  от времени  поднимал  глаза от  бумаг и
останавливал их на арестанте,  и тогда несчастному казалось, что два кинжала
впиваются в самое его сердце.
     После десяти минут чтения и десяти секунд наблюдения  для кардинала все
было ясно.
     -   Это  существо  никогда  не  участвовало  в  заговоре.   Но  все  же
посмотрим...  - прошептал он.  - Вы обвиняетесь в  государственной измене, -
медленно проговорил кардинал.
     - Мне  об  этом  уже  сообщили,  ваша светлость!  - воскликнул Бонасье,
титулуя  своего  собеседника так, как  его только что титуловал офицер. - Но
клянусь вам, что я ничего не знаю.
     Кардинал подавил улыбку.
     - Вы  состояли  в  заговоре с вашей  женой, с госпожой де  Шеврез  и  с
герцогом Бекингэмом.
     - Действительно, ваша  светлость,  - сказал  Бонасье,  -  она  при  мне
называла эти имена.
     - По какому поводу?
     - Она говорила, что  кардинал  де  Ришелье заманил  герцога Бекингэма в
Париж, чтобы погубить его, а вместе с ним и королеву.
     - Она так говорила? - с гневом вскричал кардинал.
     - Да, ваша светлость, но я убеждал ее, что ей не следует говорить такие
вещи и что его высокопреосвященство не способны...
     - Замолчите, вы, глупец! - сказал кардинал.
     - Вот это самое сказала и моя жена, ваша светлость.
     - Известно ли вам, кто похитил вашу жену?
     - Нет, ваша светлость.
     - Вы кого-нибудь подозревали?
     -  Да,   ваша  светлость.   Но   эти   подозрения  как  будто   вызвали
неудовольствие господина комиссара, и я уже отказался от них.
     - Ваша жена бежала. Вы знали об этом?
     - Нет, ваша светлость. Я узнал об этом только в тюрьме через посредство
господина комиссара. Он очень любезный человек.
     Кардинал второй раз подавил улыбку.
     - Значит,  вам не  известно,  куда  девалась  ваша  жена  после  своего
бегства?
     - Совершенно ничего, ваша светлость. Надо полагать, что она вернулась в
Лувр.
     - В час ночи ее еще там не было.
     - Господи боже мой! Что же с нею случилось?
     - Это станет известно,  не беспокойтесь. От кардинала ничто не остается
сокрытым. Кардинал знает все.
     -  В таком случае,  ваша светлость,  как  вы думаете,  не согласится ли
кардинал сообщить, куда девалась моя жена?
     -  Возможно.  Но  вы  должны  предварительно  рассказать  все,  что вам
известно об отношениях вашей жены с госпожой де Шеврез.
     - Но, ваша светлость,  я ровно ничего не  знаю. Я никогда не видал этой
дамы.
     -  Когда  вы  заходили за вашей женой  в Лувр,  она прямо  возвращалась
домой?