Дон-Кихота  в   восемнадцать  лет,  Дон-Кихота   без  доспехов,  без  лат  и
набедренников, в  шерстяной  куртке,  синий  цвет которой  приобрел оттенок,
средний  между  рыжим   и  небесно-голубым.  Продолговатое   смуглое   лицо;
выдающиеся  скулы - признак  хитрости; челюстные мышцы чрезмерно развитые  -
неотъемлемый признак, по которому можно сразу определить гасконца (*9), даже
если на  нем  нет  берета,  -  а  молодой человек был  в  берете, украшенном
подобием  пера;   взгляд  открытый  и  умный;   нос  крючковатый,  но  тонко
очерченный; рост  слишком  высокий для юноши  и  недостаточный  для  зрелого
мужчины.  Неопытный  человек  мог бы  принять  его  за пустившегося  в  путь
фермерского  сына, если бы не длинная шпага на кожаной  портупее, бившаяся о
ноги  своего  владельца, когда он  шел пешком,  и ерошившая гриву его  коня,
когда он ехал верхом.
     Ибо у  нашего молодого человека был конь,  и даже  столь замечательный,
что  и  впрямь  был  всеми  замечен.  Это  был  беарнский  (*10)  мерин  лет
двенадцати, а то и четырнадцати от роду, желтовато-рыжей  масти, с  облезлым
хвостом и опухшими бабками.  Конь  этот, хоть  и трусил,  опустив морду ниже
колен, что освобождало всадника от необходимости натягивать мундштук, все же
способен  был покрыть  за день  расстояние в восемь лье.  Эти  качества коня
были,  к несчастью, настолько  заслонены его  нескладным  видом  и  странной
окраской,  что  в  те  годы,  когда  все  знали толк  в  лошадях,  появление
вышеупомянутого беарнского  мерина в Менге, куда  он вступил с четверть часа
назад через ворота Божанси, произвело столь неблагоприятное впечатление, что
набросило тень даже и на самого всадника.
     Сознание  этого тем  острее  задевало  молодого д'Артаньяна (так  звали
этого нового Дон-Кихота, восседавшего на новом Росинанте), что он не пытался
скрыть от  себя,  насколько он -  каким  бы хорошим наездником  он  ни был -
должен выглядеть смешным  на подобном коне.  Недаром он  оказался не в силах
подавить тяжелый  вздох, принимая этот дар от д'Артаньяна-отца. Он знал, что
цена  такому коню самое большее двадцать ливров.  Зато  нельзя отрицать, что
бесценны были слова, сопутствовавшие этому дару.
     - Сын мой!  - произнес гасконский  дворянин  с  тем чистейшим беарнским
акцентом, от  которого Генрих IV (*11) не мог отвыкнуть до конца своих дней.
- Сын мой,  конь этот  увидел свет в доме вашего отца лет тринадцать назад и
все эти годы служил нам верой  и правдой, что должно расположить вас к нему.
Не продавайте его  ни при каких обстоятельствах, дайте ему в  почете и покое
умереть от старости.  И, если вам  придется пуститься на нем в поход, щадите
его, как вы щадили бы старого слугу. При дворе, - продолжал д'Артаньян-отец,
- в том случае, если  вы будете там приняты, на что, впрочем, вам дает право
древность вашего рода, поддерживайте ради  себя самого и ваших близких честь
вашего дворянского имени, которое более пяти  столетий с достоинством носили
ваши  предки. Под словом "близкие" я подразумеваю  ваших родных и друзей. Не
покоряйтесь  никому, за исключением короля и кардинала.  Только  мужеством -
слышите ли вы, единственно мужеством! - дворянин  в наши дни  может  пробить
себе путь. Кто дрогнет  хоть на мгновение, возможно, упустит случай, который
именно в это  мгновение ему предоставляла фортуна. Вы  молоды и обязаны быть
храбрым по двум причинам: во-первых, вы гасконец, и, кроме того,  -  вы  мой
сын.  Не опасайтесь случайностей и ищите  приключений. Я дал вам возможность
научиться владеть шпагой. У вас железные икры и стальная хватка. Вступайте в
бой  по  любому поводу, деритесь на дуэли, тем более что дуэли воспрещены и,
следовательно,  нужно быть мужественным вдвойне, чтобы  драться. Я могу, сын
мой, дать  вам с собою  всего пятнадцать экю, коня  и  те советы, которые вы
только что выслушали. Ваша матушка добавит к  этому рецепт некоего бальзама,
полученный ею  от цыганки;  этот  бальзам обладает  чудодейственной силой  и
излечивает любые  раны,  кроме сердечных. Воспользуйтесь всем этим и  живите
счастливо  и долго... Мне остается  прибавить  еще  только  одно, а  именно:
указать вам пример  - не себя, ибо я никогда не бывал при дворе и участвовал
добровольцем только в войнах за веру.  Я  имею  в виду господина де Тревиля,
который был  некогда  моим соседом.  В детстве он имел  честь играть с нашим
королем Людовиком Тринадцатым - да  хранит его господь! Случалось,  что игры
их  переходили в  драку,  и в  этих драках перевес  оказывался не  всегда на
стороне короля.  Тумаки,  полученные  им, внушили  королю большое уважение и
дружеские  чувства  к господину  де Тревилю. Позднее, во время первой  своей
поездки в Париж, господин де Тревиль дрался с другими лицами пять раз, после
смерти покойного короля и до совершеннолетия молодого - семь раз,  не считая
войн и  походов,  а со  дня совершеннолетия  и до наших  дней -  раз  сто! И
недаром, невзирая  на  эдикты,  приказы  и постановления, он сейчас  капитан
мушкетеров,  то  есть  цезарского легиона, который  высоко  ценит  король  и
которого побаивается кардинал.  А он мало чего  боится,  как  всем известно.
Кроме  того, господин  де  Тревиль  получает  десять  тысяч  экю  в  год.  И
следовательно, он весьма большой вельможа. Начал он так  же, как вы. Явитесь
к нему с этим письмом, следуйте его примеру и действуйте так же, как он.
     После этих слов г-н д'Артаньян-отец вручил сыну свою собственную шпагу,
нежно облобызал его в обе щеки и благословил.
     При выходе из комнаты  отца юноша  увидел  свою  мать, ожидавшую его  с
рецептом пресловутого бальзама,  применять который, судя по приведенным выше
отцовским  советам,  ему  предстояло часто. Прощание  здесь длилось дольше и
было нежнее,  чем с отцом,  не  потому, чтобы  отец  не любил  своего  сына,
который  был единственным  его детищем,  но потому что  г-н  д'Артаньян  был
мужчина и счел  бы недостойным мужчины  дать волю своему  чувству, тогда как
г-жа д'Артаньян была женщина и мать. Она горько плакала, и нужно признать, к
чести г-на д'Артаньяна-младшего, что, как ни старался он сохранить выдержку,
достойную  будущего  мушкетера, чувства взяли верх, и он пролил много  слез,
которые ему удалось - и то с большим трудом - лишь наполовину скрыть.
     В тот  же день юноша пустился в путь  со всеми тремя отцовскими дарами,
состоявшими, как мы уже говорили, из пятнадцати экю, коня и письма к г-ну де
Тревилю. Советы, понятно, не в счет.
     Снабженный  таким напутствием, д'Артаньян как  телесно,  так и  духовно
точь-в-точь  походил  на  героя Сервантеса,  с которым  мы его  столь удачно
сравнили,  когда  долг  рассказчика  заставил  нас  набросать  его  портрет.
Дон-Кихоту ветряные мельницы представлялись великанами, а стадо овец - целой
армией.  Д'Артаньян каждую  улыбку воспринимал  как  оскорбление,  а  каждый
взгляд - как вызов. Поэтому  он от Тарба до Менга  не  разжимал кулака  и не
менее десяти раз на день  хватался за эфес  своей шпаги. Все же его кулак не
раздробил  никому челюсти,  а  шпага не покидала  своих ножен.  Правда,  вид
злополучной клячи не  раз вызывал  улыбку  на лицах прохожих, но,  так как о
ребра  коня  билась внушительного  размера шпага, а  еще  выше  поблескивали
глаза,  горевшие не столько  гордостью,  сколько гневом, прохожие  подавляли
смех,  а если уж веселость брала верх над осторожностью, старались улыбаться
одной  половиной  лица,  словно  древние  маски.  Так  д'Артаньян,  сохраняя
величественность осанки и весь запас запальчивости, добрался до злополучного
города Менга.