и у  нее  был  после  этого  такой вид, словно  она обскакала вокруг площади
Сен-Сюльпис.
     - Вот как! В таком случае я, кажется, буду раскаиваться.
     - Раскаиваться?
     - Да. Я сбыл ее с рук.
     - Каким образом?
     - Дело было так. Я проснулся сегодня в шесть часов утра,  вы  спали как
мертвый,  а я не знал,  чем заняться: я еще  не успел  прийти  в  себя после
вчерашней пирушки. Итак, я сошел в зал, где увидел одного из наших англичан,
который торговал  у барышника лошадь, так  как  вчера  его  лошадь  пала.  Я
подошел  к нему  и услыхал,  что он предлагает сто пистолей  за темно-рыжего
мерина. "Знаете что,  сударь,  - сказал я ему, - у меня тоже есть лошадь для
продажи".  -  "И прекрасная  лошадь,  - ответил он, - если  это  та, которую
держал вчера на поводу  слуга вашего приятеля". - "Как, по-вашему, стоит она
сто  пистолей?" - "Стоит. А вы  отдадите мне ее за эту цену?" - "Нет, но она
будет ставкой в нашей игре". - "В нашей игре?"
     - "В  кости". Сказано  -  сделано, и я проиграл  лошадь. Зато  потом  я
отыграл седло.
     Д'Артаньян скорчил недовольную мину.
     - Это вас огорчает? - спросил Атос.
     - Откровенно  говоря,  да, - ответил  д'Артаньян. - По этим лошадям нас
должны  были  узнать  в день сражения.  Это был  подарок, знак внимания.  Вы
напрасно сделали это, Атос.
     - Полно,  любезный  друг!  Поставьте  себя  на  мое место,  -  возразил
мушкетер,  -  я  смертельно скучал,  и  потом,  сказать правду, я  не  люблю
английских лошадей. Если все дело  только  в  том, что кто-то  должен узнать
нас, то, право, довольно будет  и седла  - оно  достаточно  заметное. Что до
лошади, мы найдем чем оправдать  ее  исчезновение.  Лошади смертны, в  конце
концов! Допустим, что моя пала от сапа или от коросты.
     Д'Артаньян продолжал хмуриться.
     - Досадно!  - продолжал  Атос.  - Вы,  как  видно, очень дорожили  этим
животным, а ведь я еще не кончил своего рассказа.
     - Что же вы проделали еще?
     - Когда я  проиграл свою  лошадь -  девять против десяти, каково? - мне
пришло в голову поиграть на вашу.
     - Я надеюсь, однако, что вы не осуществили этого намерения?
     - Напротив, я привел его в исполнение немедленно.
     - И что же? - вскричал обеспокоенный д'Артаньян.
     - Я сыграл и проиграл ее.
     - Мою лошадь?
     -  Вашу  лошадь.  Семь против  восьми -  из-за  одного  очка...  Знаете
пословицу?
     - Атос, вы сошли с ума, клянусь вам!
     -  Милый  д'Артаньян,   надо  было  сказать  мне  это  вчера,  когда  я
рассказывал вам свои  дурацкие  истории, а вовсе не  сегодня. Я проиграл  ее
вместе со всеми принадлежностями упряжи, какие только можно придумать.
     - Да ведь это ужасно!
     - Погодите, вы еще не все знаете. Я  стал бы превосходным игроком, если
бы не зарывался, но я зарываюсь так же, как и тогда, когда пью, и вот...
     -  Но на  что же  еще  вы могли  играть?  У вас ведь  ничего  больше не
оставалось.
     -  Неверно,  друг мой,  неверно: у  нас оставался этот  алмаз,  который
сверкает на вашем пальце и который я заметил вчера.
     - Этот алмаз! - вскричал д'Артаньян, поспешно ощупывая кольцо.
     - И так как у меня были когда-то свои  алмазы и я знаю в них толк, то я
оценил его в тысячу пистолей.
     - Надеюсь, - мрачно сказал д'Артаньян, полумертвый от страха, - что  вы
ни словом не упомянули о моем алмазе?
     -  Напротив, любезный  друг.  Поймите,  этот  алмаз  был  теперь  нашим
единственным источником надежды, я мог отыграть на него нашу упряжь, лошадей
и, сверх того, выиграть деньги на дорогу...
     - Атос, я трепещу! - вскричал д'Артаньян.
     - Итак, я сказал моему партнеру о вашем  алмазе. Оказалось, что он тоже
обратил на него внимание.  В самом деле, мой милый, какого черта!  Вы носите
на пальце звезду с неба и хотите, чтобы никто ее не заметил! Это невозможно!
     - Кончайте, милый  друг, кончайте,  -  сказал  д'Артаньян. - Даю слово,
ваше хладнокровие убийственно!
     - Итак, мы  разделили  этот алмаз  на  десять  ставок, по сто  пистолей
каждая.
     -  Ах,  вот  что!  Вам  угодно  шутить  и  испытывать  меня?  -  сказал
д'Артаньян,  которого гнев  уже схватил  за  волосы,  как Минерва  Ахилла  в
"Илиаде".
     - Нет, я не шучу, черт возьми! Хотел бы я посмотреть, что бы сделали вы
на  моем  месте!  Я две недели  не видел человеческого лица и совсем одичал,
беседуя с бутылками.
     - Это еще не причина, чтобы играть на мой алмаз, - возразил д'Артаньян,
судорожно сжимая руку.
     - Выслушайте же конец. Десять ставок по сто пистолей  каждая, за десять
ходов, без  права  на  отыгрыш.  На тринадцатом  ходу  я  проиграл  все.  На
тринадцатом ударе - число  тринадцать всегда было для меня  роковым. Как раз
тринадцатого июля...
     - К черту!  - крикнул  д'Артаньян,  вставая  из-за  стола.  Сегодняшняя
история заставила его забыть о вчерашней.
     -  Терпение, - сказал Атос. - У меня был свой план. Англичанин - чудак.
Я  видел утром,  как он  разговаривал  с  Гримо,  и Гримо  сообщил  мне, что
англичанин предложил ему  поступить к нему в услужение. И  вот я играю с ним
на Гримо, на безмолвного Гримо, разделенного на десять ставок.
     - Вот это ловко! - сказал д'Артаньян, невольно разражаясь смехом.
     -  На Гримо,  самого  Гримо,  слышите?  И  вот благодаря десяти ставкам
Гримо, который и весь-то  не стоит одного дукатона, я отыграл алмаз. Скажите
после этого, что упорство - не добродетель!
     -  Клянусь  честью,  это  очень  забавно!   -  с  облегчением  вскричал
д'Артаньян, держась за бока от смеха.
     - Вы, конечно, понимаете, что, чувствуя себя в ударе, я сейчас же снова
начал играть на алмаз.
     - Ах, вот что! - сказал д'Артаньян, лицо которого снова омрачилось.
     - Я отыграл ваше седло, потом вашу лошадь, потом свое седло, потом свою
лошадь,  потом опять  проиграл. Короче  говоря, я снова  поймал  ваше седло,
потом свое. Вот  как обстоит дело. Это был великолепный ход, и я остановился
на нем.
     Д'Артаньян вздохнул так, словно у него свалился с плеч весь трактир.