- Это правда, дорогой мой.  Ангел оказался демоном. Бедная девушка была
воровкой.
     - Что же сделал граф?
     - Граф был полновластным господином на своей земле и имел право казнить
и миловать своих подданных. Он совершенно разорвал платье на графине, связал
ей руки за спиной и повесил ее на дереве.
     - О, боже, Атос! Да ведь это убийство! - вскричал д'Артаньян.
     - Да,  всего  лишь  убийство... - сказал Атос, бледный как смерть. - Но
что это? Кажется, у меня кончилось вино...
     И, схватив последнюю бутылку, Атос поднес горлышко к  губам  и выпил ее
залпом, словно это был обыкновенный стакан. Потом он опустил голову на руки.
Д'Артаньян в ужасе стоял перед ним.
     - Это навсегда отвратило меня  от  красивых, поэтических  и  влюбленных
женщин,  -  сказал Атос, выпрямившись и,  видимо,  не собираясь  заканчивать
притчу о графе. - Желаю я вам того же. Выпьем!
     - Так она умерла? - пробормотал д'Артаньян.
     -  Еще  бы!  -  сказал  Атос.  -  Давайте  же  ваш  стакан...  Ветчины,
бездельник! - крикнул он. - Мы не в состоянии больше пить!
     - А ее брат? - робко спросил д'Артаньян.
     - Брат? - повторил Атос.
     - Да, священник.
     - Ах, священник! Я хотел распорядиться, чтобы  и  его  повесили, но  он
предупредил меня и успел покинуть свой приход.
     - И вы так и не узнали, кто был этот негодяй?
     - Очевидно,  первый  возлюбленный  красотки и  ее соучастник, достойный
человек,  который и священником  прикинулся,  должно быть, только  для того,
чтобы выдать замуж свою любовницу и обеспечить ее  судьбу. Надеюсь, что  его
четвертовали.
     -  О, боже мой,  боже!  -  произнес  д'Артаньян,  потрясенный  страшным
рассказом.
     - Что же  вы не едите ветчины, д'Артаньян?  Она восхитительна, - сказал
Атос, отрезая  кусок  и  кладя его  на  тарелку молодого  человека. -  Какая
жалость, что в погребе не было хотя бы четырех таких окороков! Я бы выпил на
пятьдесят бутылок больше.
     Д'Артаньян  не в силах был продолжать этот разговор, он чувствовал, что
сходит с ума. Он уронил голову на руки и притворился, будто спит.
     - Разучилась пить молодежь, - сказал Атос, глядя на него  с сожалением,
- а ведь этот еще из лучших!



XXVIII. ВОЗВРАЩЕНИЕ

     Д'Артаньян  был потрясен страшным рассказом Атоса,  однако многое  было
еще  неясно  ему  в  этом  полупризнании.  Прежде  всего, оно  было  сделано
человеком совершенно  пьяным человеку  пьяному наполовину;  и  тем не менее,
несмотря на  тот  туман, который плавает  в голове  после двух-трех  бутылок
бургундского, д'Артаньян, проснувшись на следующее утро, помнил каждое слово
вчерашней  исповеди  так  отчетливо,  словно  эти  слова,  одно  за  другим,
отпечатались в его  мозгу.  Неясность вселила в него лишь  еще более горячее
желание  приобрести полную  уверенность, и он  отправился  к  своему другу с
твердым намерением возобновить вчерашний  разговор,  но Атос  уже совершенно
пришел в себя, то есть был самым проницательным и самым непроницаемым в мире
человеком. Впрочем, обменявшись с ним рукопожатием, мушкетер сам предупредил
его мысль.
     - Я был вчера сильно пьян, дорогой друг, - начал  он. - Я обнаружил это
сегодня утром, почувствовав, что язык еле  ворочается  у меня во рту и пульс
все  еще  учащен.  Готов  биться  об  заклад,  что  я  наговорил вам  тысячу
невероятных вещей!
     Сказав это, он посмотрел на приятеля так пристально, что тот смутился.
     - Вовсе  нет, - возразил  д'Артаньян. -  Насколько мне помнится,  вы не
говорили ничего особенного.
     - Вот как? Это странно. А мне казалось, что я рассказал вам одну весьма
печальную историю.
     И он взглянул на молодого человека так, словно хотел проникнуть в самую
глубь его сердца.
     - Право, - сказал д'Артаньян, - я, должно быть, был еще более пьян, чем
вы: я ничего не помню.
     Эти слова, однако ж, ничуть не удовлетворили Атоса, и он продолжал:
     -  Вы,  конечно,  заметили,  любезный  друг,  что  каждый  бывает  пьян
по-своему: одни грустят, другие веселятся. Я, например, когда выпью, делаюсь
печален и люблю рассказывать страшные истории, которые  когда-то вбила мне в
голову  моя глупая  кормилица.  Это  мой  недостаток,  и,  признаюсь, важный
недостаток. Но, если отбросить его, я умею пить.
     Атос говорил  это таким естественным тоном, что уверенность д'Артаньяна
поколебалась.
     -  Ах  да, и в  самом деле! - сказал  молодой человек, пытаясь  поймать
снова ускользавшую от него истину. - То-то мне вспоминается, как сквозь сон,
будто мы говорили о повешенных!
     - Ага! Вот видите! - сказал Атос,  бледнея, но силясь улыбнуться. - Так
я и знал: повешенные - это мой постоянный кошмар.
     - Да, да, - продолжал д'Артаньян, - теперь я начинаю припоминать... Да,
речь шла... погодите минутку... речь шла о женщине.
     -  Так и есть, - отвечал Атос, становясь  уже смертельно бледным. - Это
моя  излюбленная история  о  белокурой женщине,  и,  если  я рассказываю ее,
значит, я мертвецки пьян.
     -  Верно, -  подтвердил д'Артаньян,  -  история  о  белокурой  женщине,
высокого роста, красивой, с голубыми глазами.
     - Да, и притом повешенной...
     - ...своим мужем, знатным господином из числа ваших знакомых, - добавил
д'Артаньян, пристально глядя на Атоса.
     - Ну вот видите, как легко можно  набросить тень на человека, когда сам
не знаешь, что  говоришь! - сказал  Атос, пожимая плечами и как бы сожалея о
самом себе. - Решено, д'Артаньян: больше я  не буду напиваться,  это слишком
скверная привычка.
     Д'Артаньян ничего не ответил.
     - Да, кстати, - сказал Атос, внезапно меняя тему разговора, - благодарю
вас за лошадь, которую вы привели мне.
     - Понравилась она вам? - спросил д'Артаньян.
     - Да, но она не очень вынослива.
     -  Ошибаетесь. Я проделал на ней десять лье меньше чем за полтора часа,